ПАМЯТИ

ЮЛИЯ АНАТОЛЬЕВИЧА ШРЕЙДЕРА

 

Владимир Каганский

 

Мне не довелось много быть с ЮА - не раз разговаривали, встречались в семинарах, написали вместе статью. За двадцать лет это, верно, лишь несколько десятков часов. Однако влияние ЮА на мою научную жизнь было велико, не зависело от частоты встреч и не ослабло в те (последние) годы, когда встречи стали реже; возникло еще до личного знакомства.

 

Последний раз мы беседовали  осенью 1996 года на маленькой конференции, посвященной негосударственной, в сущности - свободной науке. (Сейчас в этом можно видеть знак; ЮА был и стремился быть свободным; наверное, в науке он видел сферу осуществления человеческой свободы, обремененную выработкой истинного знания). Стояла ясная холодная красивая осень. ЮА со смесью радостного удивления и грусти заметил, что кругом несколько человек, которых он знал с научных пеленок, а вот уже совсем большие. Не помню, сказал ли это он сам или принял чужую формулу, по ходу подшлифовав ее. Там же ЮА встретил знакомых из дружеского круга католической общественности, что его порадовало. Там я получил в подарок последний текст ЮА - учебник по этике; стиль хорошо узнаваем.

 

Наверняка я знаю автора "Ю.А. Шрейдер" полнее, чем знал Юлия Анатольевича. Обаятельный, разговорчивый, яркий рассказчик - и интенсивный слушатель, вечно занятый, усталый, часто увлеченный новым ярким человеком или заманчивой научной идеей. Одаренный продуктивный исследователь и мыслитель, ЮА был еще и умен (что не всегда совпадает). ЮА был живым и страстным в том мире, которому приписывают академическое безмолвие и трудную безмятежность - мире идей. ЮА блестяще и профессионально занимался десятком-другим областей науки, выращивая иные из них даже не с пеленок - а раньше, с любви к проблеме, предшествующей рождению идеи и ее последующим хлопотным пеленкам. ЮА, однако, жил тем, чем он занимался. ЮА много писал про гуманизацию науки (из песни слова не выкинешь - мне эти работы малоинтересны; но ЮА любил спрашивать про свои работы - прямота ответа подразумевалась). Куда важнее то, что он был занят практическим очеловечиванием науки как предмета и рода занятий. По-видимому, в науке он видел то, что нужно обустроить в самом обычном (и высоком) смысле - место жизни.

ЮА стремился сделать много, работал много и сделал очень многое. Десяток монографий и сотни статей служат здесь только косвенной мерой. Очень много людей испытали обаяние его личности, по крайней мере - обаяния его стиля жить в науке. Однако обаяние Ю.А. никуда не девалось, когда живой сочный голос переставал звучать, и на стол ложились тексты. Человек не заслонял и не подменял автора; автор не вытеснял человека.

 

Многие люди, знающие ныне что-то уверенно и твердо, вряд ли подозревают, что еще два-три десятилетия назад об этом никто явно не спрашивал и тем более не проговаривал раз за разом кажущиеся очевидными (странными) вещи в поисках точного усмотрения смысла. Это ныне очевидно, что шенноновская теория информация не касается смысла (для чего нужно нечто совсем иное), а множества - семантические антагонисты систем. ЮА впервые внятно разобрал, что такое сходство (толерантность) в - уверен - классической книге "Равенство. Сходство. Порядок". Усилия, потраченные им на наведение порядка в новых смутных пограничных областях науки, были столь велики и оказались столь плодотворны, что меру невнятицы области, где он работал, нам уже трудно представить. Способность ЮА усматривать нетривиальное сходство была огромна; обладая блестящим даром отождествления, ЮА почти не терял чувства меры в суждениях о тождественности.

 

Теоретико-биологи, специалисты по информатике (в том ее смысла, что прописывался на страницах журнала НТИ), знатоки тезаурусов и информационно-поисковых систем, математические лингвисты и теоретико-классификаторы, семиотики etc, несомненно, подтвердят вам это.

 

Снобизма математика не было в нем вовсе; стремление и умение уяснить и выразить меру точности высказывания редко ему изменяло. ЮА сделал очень многое для того, что бы уточнить почти очевидное и почти тривиальное; придавая этому явное выражение, точность которого становилась ясной, ЮА позволял задумываться над тем, что казалось невнятно выраженной, но истиной. Удавалось это уточнение или нет, но яснее становился реальный смысловой груз, лежащий на понятиях. Стремясь упростить упрощаемое, тратя на это большие усилия и нередко достигая элегантной прозрачности, ЮА упорно отказывался принимать фантомы простоты; равно и аргумент большинства никогда не имел для него силы. Красивый цикл работ ЮА посвящен именно экспликации (тем самым - демистификации) понятия "большинство" (мажоритарная структура; своего рода математическая теория демократии). С многолетнего взращивания, внятного проговаривания и почти бесконечной цепи уточнений и экспликаций принципа двойственности мерономии и таксономии в теории классификации (предложенного покойным Сергеем Викторовичем Мейеном) мы просто не знали бы, что же такое классификация; не было бы у нас и возможности работать в большом запутанном пространстве разного рода схематизацией, лишь кажущихся (или считающихся) классификациями.

 

ЮА любил идеи куда больше, чем свое право собственности на них, он любовно опознал и отшлифовал немало прекрасных идей. Хотя это вопрос приватный и даже интимный, мне кажется, что через ЮА протекал поток идей, которые он ощущал нуждающимися в заботе и защите - но и испытывании; чужие идеи явно требовали от ЮА большего внимания. Разумеется, что неизбежно - среди этих идей было немало поверхностных и поспешных.

 

ЮА стремился жить в любой ситуации как заведомо и в принципе свободной; не только допускал, но и требовал от себя выбора. В жизни ЮА были - тяжелые - компромиссы, но не было безысходности, безвыборности. Выбор мог быть неприятен и тягостен, оказаться (оцениваться впоследствии) как неверный, причинять близким и зависящим от него людям боль и неприятности - но он всегда был. Свобода не была для ЮА лишь предметом или идеей.

 

Юлий Анатольевич был очень крупный человек; его влияние испытала и испытывает значительная часть элиты нашей страны, как она не называйся. Тяжелое, долгое, плотное, однако живое и даже веселое бремя миссии ЮА ощущал. Был он человек того рано начавшего уходить поколения, которое еще раз - последний? - попыталось честно и всерьез принять и освоить научную картину мира в ее претензии на абсолютность, полноту и универсальность. ЮА и его ровесники честно пытались принять это бремя как основу для самоустроения личности. Поколение ЮА прожило и пережило эту поистине великую иллюзию и соблазн; это было сделано полно, интенсивно и честно. Сциентизм был полностью осмыслен (отмыслен - сказал бы ровесник-оппонент ЮА), прожит и поставлен на место. Вряд ли кто-нибудь забыл столь существенную статью в "Новом мире" - "Наука как источник знаний и суеверий" (1968). Сциентизм получил в ней свой диагноз; нашему поколению уже не пришлось начинать все с начала (хотя многие все равно поискорежились).

 

Как и многим людям своего поколения ЮА не суждено было формально профессорствовать. Он просто позволял у себя учиться - и сам открыто учился у своих учеников. Названные выше крупные области, "интеллектуально окормляемые" ЮА, не были официальными специальностями, однако по ним шла подготовка специалистов все советское время начиная с 60-х. Роль междисциплинарных семинаров в истории российской и мировой науки когда-нибудь оценят всерьез. Методологическая вовлеченность и ценность междисциплинарных связей не была для людей этого круга когнитивной или социальной уловкой. Без Шрейдера с его живым темпераментом, общительностью и доброжелательностью, интересом к людям, открытым интеллектуальным горизонтом, быстрой хваткой на интересные постановки, умением быстро (иногда и торопливо) прояснить и отписать наметившийся ход мысли этих семинаров и не представить.

 

С удовольствием вспоминая путешествия молодости, храня интерес к карте как свого рода семиотическому диву, ЮА беспрерывно путешествовал. Мир знаний был для ЮА новой и сложнопроходимой местностью, каждый шаг должен был не только привести ближе к цели, но и открыть новые горизонты.